Эпиграф. Поэт Анна Ревякина

Смотреть все записи блога

Эпиграф. Поэт Анна Ревякина

14 июня 2017, 17:22

«Литература учит нас бережно относиться к звукам, запахам и частностям человеческой жизни, потому что именно из них и рождается история всего человечества». Поэт Анна Ревякина на РТ (аудиозапись эфира)

Игорь: Добрый день, дорогие друзья! Сегодня понедельник, 29 мая, 16:00 по Московскому времени. За бортом у нас бури и шквалы. У нас тут всё хорошо и спокойно, чего вам желаем. В эфире передача о книгах «Эпиграф» — ваш лоцман по современной литературе. Мы говорим о смыслах, идеях и том влиянии, которое книга оказывает на наш мир. Сегодня в студии на Радио Теос автор и ведущий передачи Игорь Попов. И у меня сегодня замечательная гостья — поэт Анна Ревякина. Здравствуйте, Анна!

Анна: Здравствуйте, Игорь! Здравствуйте, дорогие радиослушатели!

Игорь: Не утонули в нашей московской погоде? То швыряет, то из жары в холод. Прямо по бурям, по шквалам.

Анна: Я уже привыкла. Как раз, когда мы сюда шли, я как раз говорила о том, что вместе со мною, очевидно, в Москву прилетает делегация из Тюмени. И портит погоду.

Игорь: Делегация из Тюмени всё время огорчает.

Анна: Делегация из Тюмени! Улетайте обратно в Тюмень.

Игорь: Делегация из Тюмени огорчается. Она-то думает, что она как раз приносит ту самую погоду. Ну Бог с ней, с делегацией из Тюмени. Я немножко расскажу про мою гостью. Анна Николаевна Ревякина. Родилась в Донецке и живёт в Донецке. Русскоязычный поэт. Поэт и автор книг: «Сердце», «Хроники города До. Безвременье», «Зубная фея», «Dominus», «Шахтёрская дочь». Основатель литературной студии «Кофе-кошка-Мандельштам». Член Союза писателей ДНР, член Союза писателей России. Соавтор сборника гражданской поэзии «Час мужества», получивший в 2015 году национальную премию «Книга года» в номинации «Поэзия». Я так понимаю, что «Шахтёрская дочь», она в шорт-листе премии «Лицей»?

Анна: Да.

Игорь: Кандидат экономических наук, доцент кафедры международной экономики Донецкого национального университета. Вот такая замечательная гостья сегодня. И, как вы понимаете, сегодня, я в последнее время экспериментирую с форматами. У нас. В общем-то, формат такой обзорный больше. Мы говорим о книгах. А я такой ввожу авторский формат. И сегодня традиционно в передаче мы объявляем шорт-лист нашей передачи. То есть, о чём мы сегодня будем говорить. Вот сегодня, как я уже сказал, авторская серия передач. То есть, в этом новом формате мы будем говорить о современных писателях и с современными писателями, поэтами. И вот у нас Анна сегодня будет отвечать за весь «цех» современных поэтов. Будет ещё у нас впереди передача, у нас будет современный писатель-прозаик. Поэтому сегодня ввожу новую рубрику. На меня, кстати, мой коллега и соведущий Олег Комраков всё время на меня ворчит, что я ввожу новые рубрики. А я люблю чего-нибудь новенькое. Так вот, сегодня новая рубрика «От первого лица». И мы будем говорить о новой книге моей гостьи, как раз книге «Шахтёрская дочь». А в рубрике «Читать немедленно» мы поговорим о романе Евгения Водолазкина «Авиатор». Евгений Германович недавно был в эфире в передаче «Радиогостиная». Вот так вот я вспомнил лихорадочно. И, конечно же, дорогие друзья, мы продолжаем вам дарить возможность прочитать новые, с нашей точки зрения, интересные книги. Сегодня мы будем разыгрывать вообще культовую книгу. Роман Элизабет Хинтон «Изгои». Это роман уникальный. Потому что его написала девочка, когда ей было 16 лет. И будущий прославленный режиссёр Фрэнсис Форд Коппола снял экранизацию, в которой снялись будущие звёзды Голливуда Патрик Суэйзи, Том Круз и так далее. Так что вот эта книжка вас ждёт. Вы можете её получить, если будете внимательно слушать наш эфир. Ответьте, пожалуйста, на один вопрос. С каким героем известной приключенческой мировой классики ассоциирует главный герой книги, о которой мы сегодня будем говорить? Итак. Начнём всё-таки с рубрики «От первого лица». Сегодня я поотдыхаю немножко. Будет работать гостья у меня. Потому что «От первого лица» — понятно, от первого лица. Это будет говорить гость. И будет говорить о своём творчестве, собственно. Но для начала, что называется, вопрос на засыпку. Анна, как из кандидата экономических наук получился поэт?

Анна: Кандидат экономических наук получился только в 2011 году. Именно тогда я получила диплом кандидата. А поэт, если можно так сказать, из меня начал «прорастать» в возрасте 6 лет, когда я написала первый стих. Поэтому, скорее, вот поэт — это более ранняя такая вот ипостась. А кандидат экономических наук — более такая поздняя. И к тому же, кандидатство — это некая профессия. Вот у каждого творческого человека всё-таки должна быть какая-то земная, приземлённая такая вот профессия.

Игорь: У нас вообще, конечно, я не знаю, кто вообще может зарабатывать, если он, конечно, не Евгений Александрович Евтушенко, да? Кто может зарабатывать…

Анна: Кстати, у нас был разговор с Евгением Александровичем. Он отлично помнит тот день, когда ему впервые заплатили за его стихи. Это второе июня. А я вот сейчас, единственное, не могу вспомнить год. Потому что он, конечно, сказал мне вот тогда. Я помню, что я вот так для себя отметила, что второе июня — это Евтушенко, первая, так сказать, зарплата. Ну и второго июня — это день рождения Юнны Петровны Мориц. Именно таким образом я попыталась запомнить. Ну да, да, да, у него это получалось.

Игорь: Безусловно, поговорим мы сегодня как раз о поэзии, о том, наверное, культовом статусе. Я, если честно, к поэзии, знаете ли, подбираюсь на цыпочках. Честно Вам говорю. Я, скорее, мне ближе проза.

Анна: Потому что она стоит на верхней полке?

Игорь: Я, скорее, знаете, к современной поэзии. У меня много друзей-поэтов. Современных поэтов. Но вот я, опять же, скажем, с современной поэзией на «Вы». Если, скажем, как-то классические образцы поэзии я люблю. Люблю и американскую поэзию, и английскую поэзию. Читаю её на английском. То вот с современной поэзией очень сложные отношения. И поэтому мне интересен современный поэт у меня в студии. Что же всё-таки побуждает и как? Всё время вспоминается есенинское: «Быть поэтом — это, значит, тоже…» Да? Вот интересно, что же для современного поэта «быть поэтом»?

Как Вы думаете, Анна?

Анна: Ох, я не знаю. Это такой достаточно сложный вопрос. Потому что быть поэтом, тут же, понимаете, вот как Бродский говорил о том, что невозможно себя назначить поэтом и невозможно себя называть поэтом. Потому что это такое кощунственное, мне кажется, некое действо. Потому что, называя себя поэтом, ты словно бы называешь себя действительно хорошим человеком. И тут время должно расставить всё на свои места. Это раз. И, во-вторых, мне кажется, что действительно только читатель может сказать, поэт перед ним или нет. А с точки зрения вот каких-то нутряных ощущений того, что испытывает человек пишущий… Человек, пишущий ритмично и использующий рифму, тут, мне кажется, это некий способ просто бытования. Мы же относим, вот у языка много функций. В том числе, коммуникативная. Вот мы сейчас её активно с Вами используем. А у поэта просто ещё одна функция языка. Если говорить достаточно сухо. И к тому же вот это самое знаменитое, что «я не могу не писать». Ну тут могу, не могу…

Игорь: Ну под это и графоман может подпасть, в общем-то. То есть, он не может не писать. Он пишет. Но это, скорее, мания, да.

Анна: Да, просто какой-то базовый инстинкт. Графоман… А чем плох графоман? Графоман — прекрасное слово, мне кажется.

Игорь: Ещё просто это не литература, вот и всё.

Анна: Потому что это так очень… Ну…

Игорь: Не будем уходить в эти дебри. Отделять семя от плевел. Не мы отделяем.

Анна: Мне кажется, что это просто вот внутреннее ощущение того, что тебе необходимо каким-то образом оформить реальность в слове. Кстати говоря, необязательно быть поэтом для того, чтобы оформлять реальность в слове. Например, бабушки у подъезда тоже отлично справляются с этим делом.

Игорь: Бабушек в Союз писателей не приглашают.

Анна: Не приглашают, да.

Игорь: И не принимают.

Анна: Да, да.

Игорь: Им трудновато, наверное, членские взносы будет платить. Ну ладно, о бабушках не будем. Насчёт рифмы тоже тут вопрос спорный. Например, Уитмен…

Анна: Ну верлибры да, верлибры.

Игорь: Да, есть верлибры, Уитмен, например, вообще не писал. Единственное стихотворение «Капитан, мой капитан» — в рифму написал. За всю свою жизнь. Для меня, действительно, поэтический язык — это поэтический язык. То есть, в поэзии человек может сказать то, что невозможно сказать в прозе. Как и, в принципе, наверное, в прозе. Это совершенно другой менталитет что ли.

Анна: Мне кажется, просто поэзия — это некий баланс между чувством и словом. Ты оттачиваешь инструментарий, оттачиваешь свой собственный скальпель для того, чтобы как можно точнее, как можно острее, на острие языка действительно выразить то, что ты ощущаешь. Проза — она всё-таки в большей степени такого некоего повествовательного характера. Там какая-то философичность. Ну мы не будем говорить об этом. А поэзия — это всё-таки… В основе поэзии лежит клубок чувств, который ты раскручиваешь и делаешь его впоследствии текстом. Только чувства.

Игорь: Есть, конечно, о чём поразмышлять.

Анна: Ну разные чувства.

Игорь: Да.

Анна: Но в основном, конечно, любовь.

Игорь: Что ж, ещё один такой вопрос с подковыркой. Я помню, скорее, помню, по воспоминаниям отца и его поколения, я помню, когда, соответственно, и в документалистике, документальные кадры, и Марлен Хуциев тоже в своём фильме показал это, да? Когда «политех» собирали поэты. Когда поэты собирали стадионы. Сегодня может поэт собрать стадион? Вообще, что происходит, не потеряла ли поэзия актуальность? Почему, например, происходит такое? У меня, моё ощущение, оно может быть неверным абсолютно в корне. Потому что я не совсем вот в этом.

Анна: Не только поэты собирали стадионы. Эпоха была другая. Те самые знаменитые шестидесятники, к которым относится, в том числе, Евгений Александрович, которого мы упоминали. Также к шестидесятникам относится Гагарин, например. Я имею в виду в глобальном смысле этого слова. Потому что та самая эпоха, она, наверное, фильм идёт вот сейчас. Я не знаю, сейчас закончился. Там несколько недель назад, я была как раз — «Время первых». Вот это ощущение новизны, ощущение действительно пьедестала, на который можно вскарабкаться, сейчас, в общем-то, ситуация не меняется с точки зрения поэтизации, с точки зрения тех людей, которые способны на гора выдавать глобальные большие поэтические смыслы. Ну подвиг тот же, понимаете? Подвиг тот же, только ты идёшь уже под №2. То есть, это как в космос полететь под №2. Безусловно, у нас №1 — это всё-таки Пушкин. Поэтому… А потом Бродский, да? В качестве символа «бронзового» века русской поэзии. Но даже дело не в этом. А дело в том, что, как мне кажется, сейчас вообще человеческая жизнь, человеческие отношения, они все, всё всегда развивается по систоле и диастоле. Да? Вот удары биения сердца. «То вверх, то вниз несёт меня пучина». Да? Антуан де Баиф. И действительно за каким-то определённым взлётом, я сейчас уже перешла практически на язык экономики, следует, безусловно, неизбежный спад. И за всяким спадом следует снова взлёт. Поэтому, как мне кажется, вот ну сейчас не собирается «политех» в том объёме, в котором мог бы собираться. Но будет собираться через какое-то время. Просто нужно немного подождать.

Игорь: Ну оптимист, да. Потому что с точки зрения…

Анна: Нет, мне кажется, это вот как бы и история развивается по спирали. И мы все ходим в соответствии с ритмами сердца. Нет, вот систола и диастола. Да, Евтушенко, и потом, знаете, вот этот демонстративный тип. Всё-таки поэт — это демонстративный тип личности. Откуда растут вообще все эти мальчишки и девчонки? Откуда растут советские поэты? Из тех «табуреточных» выступлений, когда там пацана ставят. Мальчик был таким жестоким, что прочёл Деду Морозу всего Иосифа Бродского. Это анекдот был. Так вот, стоят эти ребятишки на этих табуретках и читают там свои тексты. Или не свои, тексты Александра Сергеевича. И всё это, конечно, выворачивает их наружу. Такая некая демонстрация, она, в общем-то, мне кажется, она в какой-то степени даже ещё и воспитывает, в том числе. Вот, кстати говоря, Евгений Александрович, я вот видела его после выступлений, как он переживал. Потому что у него был безумный контакт с публикой. Потому что публика всегда была благосклонна, публика отвечала. Он много говорил, много делал, много выкладывался. И, конечно, потом то невидимое, что она давала ему. Эта публика, это всё, конечно, в нём так вот оседало, это всё проникало в его сердце. И, конечно, это такое животрепетание. Это какая-то внутривенность, вот эта отдача публике. Знаете, ещё не каждый автор, выступающий публично, не каждый оратор, наверное, способен поглотить такое количество, которое публика может отдать. «Политех» может отдать очень много, а может ли это поглотить автор?

Игорь: Ну здесь на…

Анна: Унести на негнущихся ногах.

Игорь: … здесь очень… Как сказать? И да, и нет. Потому что всё-таки мы говорим о том, кто сегодня покупает поэзию, кто сегодня читает поэзию. И какую поэзию читает? Знает ли современных поэтов? Я понимаю, что сегодня поток информации так увеличился, что люди просто не успевают её обрабатывать.

Анна: И потом сетевая поэзия. Видите, тут же необязательно даже издавать книгу. Необязательно нюхать типографскую краску и наслаждаться её видом в библиотеке своей собственной. Можно просто открыть Интернет и почитать с экрана.

Игорь: Вот, мне кажется, человек тонет. Насчёт сетевой поэзии — это отдельная «песня».

Анна: Сложно, потому что словопоток, конечно, безумный. И выбрать действительно очень сложно. Но, тем не менее, всё равно есть имена, на которые хочется опираться. Есть люди, за которыми хочется идти. Они как светлые огоньки. И потом, я не знаю, тут вопрос в том, что поэзия, она, опять-таки, мы все всегда делим. Хотя я считаю, что поэзию вот нельзя делить на какие-то подтипы. Как любовь — мы тоже пытаемся разделить. В какой-то больше дружбы, а в какой-то больше страсти. Так и поэзию мы делим на какую-то гражданскую или лирическую. Или ещё что-то.

Игорь: Это критики больше делят-то.

Анна: Ну даже и внутри. Поймите. Хорошо, а геопоэтика?

Игорь: Я не знаю, что это такое, честно говоря.

Анна: Геопоэтика — это… Ну я дам такое дилетантское определение. У Вас как раз, мы сейчас сидим в студии, я немножко расскажу Вам о том, как мы тут выглядим. Мы сидим в студии, и за спиной моего собеседника сейчас находится потрясающий ночной город Москва. Вот как раз таки геопоэтика — это способ перенесения самого города, самого географического пространства на лист посредством букв, посредством языка. Когда просто вот всё растает.

Игорь: Понимаете, здесь вопрос того, что я к поэзии подхожу... Например, я читаю Слуцкого в «Кёльнской яме», и я не думаю о том, кто это. Это военная лирика, драматургическая поэзия или что-либо ещё. Да? То есть, я либо откликаюсь на этот текст, я, например, читаю Константина Симонова «Майор привёз мальчишку на лафете», я либо откликаюсь на этот текст, он становится моим, он становится моим тем… То есть, этот текст начинает биться вместе с моим сердцем, либо нет.

Анна: Я с Вами согласна. Да. Поэзия — это из себя рождаемое, живое, и есть только один критерий: бьёт или нет. Либо ты действительно готов распахнуться этому тексту, либо же ты проходишь мимо.

Игорь: Ну вот это как раз тот самый случай, когда, например, я помню, когда мы в школе, а я далеко не в Москве учился, обсуждали с друзьями, не со всеми, там были — с единичными. Мы обсуждали новое стихотворение. Там «Этюд» Слуцкого обсуждали того же, Евтушенко, Вознесенского и так далее. Что сейчас обсуждают, я уж не знаю. И наверняка думаю, что, безусловно, есть молодые люди, которые обсуждают поэзию. Мне кажется роль…

Анна: Я Вам по секрету скажу, у меня сыну 14 лет, он очень читающий ребёнок. Это уникальное явление. Он читает 2-3 часа в день. Современные школьники вообще столько не читают. Так вот я Вам скажу по секрету, он не обсуждает поэзию. И он настолько далёк от поэзии, что я даже не знаю, можно ли быть дальше.

Игорь: Ну ладно. Что ж!

Анна: Это при том, что, Вы сами понимаете, у меня дома всё пропитано, естественно, поэзией, потому что есть друзья, есть знакомства. Мой сын знаком с Евтушенко. Мы приезжали в Переделкино. И Евгений Александрович подписывал книги моему мальчику. И можно было бы заразиться вот этим всем. Но нет, нет.

Игорь: Что ж, давайте заразим всё-таки Вашим творчеством, попытаемся заразить наших радиослушателей. Книга «Шахтёрская дочь», которая сейчас в шорт-листе литературной премии «Лицей». О чём эта книга? Вот я так понимаю — это поэма?

Анна: Да, это поэма. Это осколочная поэма, которая состоит из 33 текстов. Она повествует об истории девушки, которую зовут Мария. Имя выбрано неслучайно. Эта девушка, она шахтёрская дочка». Она дочь шахтёра. Её отец в августе 14-го года, место действия — Донецк. В августе 14-го года её отец уходит воевать на фронт и защищать свой город. Вернее, он уходит весной, а в августе 14-го года он погибает. И его приносят на щите. Там есть такая фраза — «приносили его на щите». И Мария принимает единственное, наверное, верное для себя решение, она также уходит на фронт и становится снайпером. И, в общем-то, тот путь, тот страшный снайперский путь. Вот эта «мясорубка» расчеловечивания. Путь воина, путь героя или наоборот. Всё то, что как бы можно… Война — это же две стороны медали всегда. Потому что война — это действительно, в общем-то, наверное, даже само слово «война» немного обесценилось. Мы слишком часто его произносим. И, наверное, даже я, как человек, который всё-таки проживает в военном городе, всё равно даже до конца не осознаю весь этот ужас, который стоит за этими всего лишь пятью буквами. На самом деле, война — это вой на что-то. Например, на небо. Как некий звериный рык, некий вой. И Мария принимает вот такой крест и несёт его до конца.

Игорь: У Вас в книге поднимаются очень сложные вопросы, действительно. Можно ли остаться человеком, пойдя на компромисс с совестью. Или возможно ли выжить физически, но при этом, пойдя на компромисс, остаться человеком.

Анна: Да. Там очень много вопросов. Во-первых, я, так вот сложилось, может, некая даже удача, и мир же идеален, вот Ваше радио, оно имеет определённую специфику работы. И когда я писала эту книгу, у меня есть духовник отец Никита. Это человек, который живёт в Докучаевске. Там живут абсолютно святые люди, 25 человек, которые абсолютно святые люди. Что тут сказать. Я ему высылала куски поэмы. Вот я написала один кусочек, выслала ему. Пока я её закончила, он её выучил наизусть. И я вот что хочу сказать? Наверное, это единственное произведение, в котором не просто много Бога, а в этом произведении, наверное, один сплошной Бог. Потому что на войне нет людей, которые не верили бы. Вот человек, который смотрит в прицел, он верит в Бога, как никто. И там такой есть момент, когда Мария лежит, она смотрит в прицел, и она просит. То есть, она понимает прекрасно, что она нарушает заповедь. И при этом она молится. Она говорит: «Приставь ангела, чтобы рука не дрогнула». То есть, вот это ощущение того, что она рука Господа в какой-то степени, в том числе. Там много вопросов поднимается, безусловно. Но, конечно, надо, в общем-то, наверное, читать и осмысливать. Пропускать через своё сердце, через какие-то свои мысли.

Игорь: Может быть, почитаете что-нибудь?

Анна: Давайте, да. Я, наверное, прочту. Я прочту, они все, в общем-то, тексты, как «Литературная газета» сказала, они осколочные. Но осколочные в том смысле, что осколки — это самое страшное, что бывает на войне. Потому что именно от осколков гибнет самое большее количество людей. Но они ещё осколочные в том смысле, что, конечно, поэма — это совокупность 33 текстов. Но они все могут восприниматься по отдельности.

Мы — подвальные, мы — опальные,
кандалы наши тяжелы.
Мы — идея национальная,
мы форпост затяжной войны.
Чёрной совести боль фантомная,
боль, что мучает по ночам,
эта домна внутри огромная,
наша ненависть к палачам.
Мы священные, мы убогие,
мы у Боженьки в рукаве.
И глаза Его слишком строгие.
И следы Его на траве.
Утром встанем, пересчитаемся,
похоронимся, поревём.
Эх, война-война — девка та ещё!
Частоколы да бурелом,
заминированы окраины,
человеческий страшный суд.
Авель помнит, что всюду Каины,
только высунешься — убьют.

Игорь: Спасибо. И, может быть, заканчивая вопрос о современной, наверное, поэзии, я думаю, что действительно как мой личный совет — ознакомиться с книгой моей гостьи, почитать её поэзию. Но вот как Вы думаете, Анна, в чём миссия поэта сегодня? Многие же поэты прошлого, поэты «серебряного» века, поэты «золотого» века осмыслили, в чём, зачем вот поэт. Особенно, французский символист, символисты об этом писали очень много. Вот в чём миссия современного поэта?

Анна: Я не могу сказать, в чём миссия современного поэта. Потому что за всех невозможно отвечать. Я могу сказать только по поводу себя. Мне кажется, что самое главное, что может быть в жизни, вот та самая большая цель, которую, наверное, необходимо себе ставить, в разрезе тех событий, которые происходят, живи я, возможно, в другом регионе, живи я в Москве, у меня была бы совершенно другая, наверное, миссия. Но на сегодняшний момент, мне кажется, самое главное — это миротворчество. Это достижение не шаткого перемирия, а это достижение, потому что поэт, это человек, который работает с красивым материалом, который работает с языком. Именно на языке подписываются абсолютно все документы, в рамках которых мы заключаем перемирие. Тот же там Минск. Мне кажется, что именно миротворчество. Попытка примирить, попытка проявить милосердие, попытка каким-то образом осознать и донести друг до друга вот ту большую правду, большую какую-то истину.

Игорь: Да, спасибо большое. А давайте с Вами так вздохнём немножко, сделаем небольшую паузу, а потом продолжим наш диалог.

Мы продолжаем нашу передачу «Эпиграф». Передачу о книгах. Сегодня у меня в гостях поэт Анна Ревякина. И мы переходим к рубрике «Читать немедленно». Вот эта рубрика, скажем, в этой рубрике хозяин, гость как раз, не я сам, книгу выбираю не я. Я смиренно соглашаюсь. И пытаюсь поддержать диалог об этой книге. Поэтому книгу, которую мы сегодня будем обсуждать в этой рубрике, выбрала моя гостья, Анна Ревякина. И сегодня мы поговорим про роман писателя Евгения Германовича Водолазкина «Авиатор». Я напоминаю, что он у нас уже был в эфире на Радио Теос. Даже можете почитать, у нас есть расшифровка прямого эфира с Евгением Германовичем. Вот скажите, Анна, чем же Вам интересен Евгений Германович и его творчество?

Анна: Так, в общем-то, интересен глобально как человек? Или как автор?

Игорь: Автор, как человек. Как угодно. Вы же выбрали его роман «Авиатор»

Анна: Вот я читала «Авиатор» и читала «Лавр». Я знаю, что сейчас вышла новая книга. Но я её ещё не купила. Поэтому я могу опираться только на эти два произведения. И только по ним могу судить. Биографию Евгения Германовича я совершенно не знаю. Более того, даже и специально не вчитываюсь. Потому что считаю, что автор — это всегда чуть меньше, чем его произведения. Потому что именно произведения у нас всегда выпячиваются. Во всяком случае, по отношению ко мне, у меня тоже такое ощущение, что моя «Шахтёрская дочь» гораздо больше, чем я. Я хочу сказать, что «Авиатор» — это одна из последних книг, которые я прочитала. Прочла её несколько месяцев назад, и она меня приятно как-то удивила. Она такая обволакивающая совершенно, такая дневниковая, тёплая. И, опять-таки, вот та самая «мясорубка» расчеловечивания, о которой мы говорили, там она тоже присутствует. Безусловно, не как красная линия. Хотя, вроде бы, казалось бы, что всё, что происходило с главным героем, всё-таки происходило именно потому, что он попал на Соловки, попал в эту программу. Мы сейчас сделаем спойлер практически для наших радиослушателей. Попал в программу под названием «Лазарь» по достижению бессмертия посредством заморозки. Но единственный из всех выжил. И продолжил свою жизнь ровно, почти через 100 лет уже в другом веке. Так вот мне отчего-то кажется, что автор, пройдя такие очень сложные испытания, утратив в какой-то степени, наверное, человеческое восприятие, человеческий облик, он всё-таки не утратил себя. И вот какие-то вещи такие, большие вещи, такие как любовь, такие как бессмертие, они всё-таки тоже нашли отражение в этом романе. Потому что вот обратите внимание, он влюблён в девушку по имени Анастасия. В девушку, которую он впоследствии увидел, но она уже была к тому моменту древней старухой. И дальше у него завязываются отношения с внучкой этой девушки, уже бабушки. Так вот. Мы всё время… Человек, он же… Вот это человеческое ощущение, что нас немножко обманули, да? Нам обещали бессмертие, и в итоге его не дали. На самом деле, Бог же нам дал бессмертие. Просто мы иногда забываем об этом. Потому что бессмертие — это исключительно наши дети. Мы продолжаемся в детях. И вот именно в них мы бессмертны. Кто-то продолжается в целлюлозно-бумажных «детях», в книгах, как умеет Евгений Водолазкин. И как тоже умею я. Кто-то продолжается в детях совершенно, ну белковых, да? Так вот, мне кажется, что то самое бессмертие, к которому он стремился, и которое в итоге всё-таки его настигло, потому что оно, вот это и есть такая вот, ну не то, что квинтэссенция, но соль. Соль романа, что вот он, всё-таки его род будет продолжен на земле. А потом, знаете, ещё какой момент. Я вот хотела ещё сказать. Мы сейчас живём в каком-то вообще безумно абсолютном ритме. Мы всё делаем быстро, это не для кого ни секрет. Москва вообще очень быстрый город — такой муравейник. Кстати, Донецк тоже очень быстрый город. А раньше человек, то есть, там 100 лет назад, 150 лет назад, он проживал гораздо более медленную жизнь. И вот сейчас у нас есть возможность прожить несколько жизней, по сути. Вот за тот срок, который нам отмерен с точки зрения небес. Более того, мы очень резво сменяем эпохи. То есть, например, те люди, которые были рождены в пятидесятых, в шестидесятых, это ещё эпоха до Интернета. И там, в общем-то, вопросы телевидения тоже были достаточно скупо выражены. И сейчас эти люди активно пользуются мобильными телефонами, подключены в сети и общаются. Для них, безусловно, там понятие технологическая сингулярность и вот того, что иногда наши бабушки и мамы не поспевают за техническим прогрессом в какой-то степени, да, конечно, в какой-то степени она тоже существует. Но, тем не менее, всё равно человеческий разум довольно-таки гибок. И мы имеем возможность действительно вот сейчас прожить несколько жизней. И, кстати говоря, вот именно это отмечает главный герой «Авиатора». Потому что он занимается исключительно тем, то есть, какую-то часть книги он занимается тем, что лежит в больнице. И описывает те события, которые у него сохранились в памяти. Я так думаю, что нам всем, современным людям, на какой-то период, недолгий, возможно, в рамках своего отпуска, погружаться в собственную память и вспоминать, какими мы были в пять лет, в десять лет. Вспоминать, о чём мы мечтали. И вообще, какие из этих мечт, так сказать, были воплощены, а какие мы просто засунули в долгий ящик и не возвращаемся к ним. Мне так почему-то кажется. Потому что действительно те люди, я вот даже иногда пишу там социальных статьях, что порою я не просто скучаю по людям из прошлого, порою я скучаю по себе из прошлого. По тому человеку, каким я была, например, десять лет назад. Вот это ощущение, оно, мне кажется, очень так вот близко мне. Вообще, «Авиатор» надо однозначно читать. Это потрясающая книга. Я даже заставила ребёнка своего прочесть. Хотя он очень… Он мальчишка, мальчишки любят сказки. Он очень любит фантастику. И «Авиатор» — это всё-таки не фантастика. Это, ну хотя там присутствует фантастический элемент. Это путешествие во времени. И попадание из одной эпохи в другую...

Игорь: Да нет, это для попадания, не знаю, наоборот, скорее.

Анна: Нет, ну всё равно это перенос. Всё равно это как бы… Я не говорю, что это фантастика ни в коем случае.

Игорь: Не, это фантастика, я согласен.

Анна: Но игра со временем всё равно там имеет место быть.

Игорь: Более того, Евгений Германович вообще, напоминаю, что у нас проводится книжная викторина. Вы можете выиграть культовую книгу Элизабет Хинтон «Изгои». Написана 16-летним подростком. И, в общем-то, ставшей таким же культовым текстом в Америке, как и «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. И это можно сделать, если Вы ответите на вопрос. Герой книги, о которой мы говорим сегодня в нашем эфире, с каким ещё героем приключенческой книги мировой классики ассоциирует себя? Если говорить о тексте «Авиатор». «Авиатор» действительно многослойный текст, на мой взгляд. Я читал «Лавр», я читал «Авиатор». И если в «Лавре» он назвал это неисторическим романом, потому что «Лавр» — это вневременной роман.

Анна: Да.

Игорь: Несмотря на то, что он написан в таком житие, в агиографическом таком стиле. В стиле жития святого. И очень здорово… Вот самое интересное, мне кажется, что Платон, Иннокентий Платонов, очень близок к «Лавру». Чем? Вот эта история любви, возвращение истории любви. Если в «Лавре», если помните, у главного героя погибает любимая. И он винит себя в том, что в её смерти и в смерти ребёнка. И потом он берёт на себя грех другого человека, защищает молодую женщину, которая должна родить ребёнка. И все от него отворачиваются, что он не святой, что он вот согрешил. То есть, он как бы всё равно приходит к этому искуплению. Смотрите, здесь он любит девушку, и потом его женой становится внучка. Она как бы возвращается снова к нему. Вот эти постоянные возвращения любви.

Анна: Да, мы же как раз об этом уже говорили, что да.

Игорь: Да, вот это существование. Но это только один, мне кажется, пласт. Мне кажется, он, безусловно, фантастический, потому что чтобы, мне кажется, в этом романе Водолазкина интересным? В том, что он смог создать такой совершенно филологический роман. В нём столько вот таких культурных аллюзий невероятных. Например, смотрите. В какой форме написан «Авиатор»? Там же главный герой пишет дневник.

Анна: Дневник, да.

Игорь: Вот главный герой, он родился в 1900-м году. А разморозили его в 1999-м. То есть, это столетие. Вот это XX век. По сути, он собой символизирует XX век, вот этот человек. Да? Платонов, Иннокентий Платонов. И он пытается, действительно вот этот приём, пытается восстановить память. Но самое интересное, что мы ждём чего? Когда мы говорим об эпохе, мы чего ждём? Что там расскажут про революцию, про Великую отечественную войну, не знаю. Про те же самые лагеря. А он пытается восстановить мельчайшие детали своей жизни. Запахи, воспоминания, прикосновения. Запах волос любимой. Да?

Анна: Потому что, наверное, это и есть жизнь. Потому что жизнь — это не революция и не войны. А жизнь — это вот то самое ощущение, когда они бежали по этому мокрому песку и представляли себя авиаторами. Авиатор Платонов, вот этот момент. Мне кажется, что, на самом деле. Роман получился. Безусловно, он удался. Но там в чём соль? Водолазкин, он, конечно, вот хитёр. Он сделал его лёгким. Он сделал его невесомым. Он словно бы самим романом, самим языком романа, позволил нам подняться в воздух. Дело в том, что для меня самый большой кайф — это читать с кем-то. То есть, читаю я, читает друг, читает подруга. И потом сели и обсудили. Для меня это с детства очень важно. Мы с отцом только так читали книги. Для меня это вот… И я сталкивалась с мнением, что мне говорили: «Ну вот идея, вроде бы, как глубока. Роман многогранен. Можно снять огромное количество вуали. Но написан просто, легко. И от этого появляется некая легковесность». Я говорю: «Да нет, вы не понимаете, это не легковесность. Это состояние невесомости. Это крыло, которое «прорастает» вместо правой руки писателя. И правой руки самого Платонова». На самом деле, очень сложно самим языком, мне вообще кажется, что это удалось только Набокову. Причём, даже не в русскоязычном варианте «Лолиты», а именно в англоязычном варианте это сделать. Самим языком расставить все точки и самим языком донести читателю ту мысль, мысль невесомости, мысль полёта. Мысль того, что действительно век, он схлопывается. Век заканчивается. Что любовь имеет способность к перерождению. Мне кажется, вот эти вещи он донёс просто посредством языка. Самого языка. Это очень сложно. И он это сделал. И ни в коем случае это не легковесно. Это, на самом деле. Некое такое парение, некое крыло, некое порхание. И нет в этом никакой… В общем, это вот всё, и только со знаком «плюс» — я хочу сказать.

Игорь: Здесь, смотрите, очень интересно. Я почему сказал, что это филологический роман? Потому что главный герой — два писателя и два романа, с ними ассоциирует себя главный герой. Это «Преступление и наказание» Достоевского, и он прямо красной нитью там. Даже главный герой, он размышляет. Иннокентий размышляет, что нет наказания без вины, даже если ты её не осознаёшь. И в этом смысле он даже всю советскую власть, весь, скажем…

Анна: Ну пытается… Это оправдание, на самом деле, да.

Игорь: Не то, что оправдать, а сколько показать, что это логично, что это то, что должно было прийти. Это то наказание, которое приходит за вину. Даже если ты не осознаёшь эту вину. И вот это момент такого, не знаю, невольного Раскольникова, он себя ассоциирует с Раскольниковым. А с кем ещё он себя ассоциирует? Он ассоциирует себя с Робинзоном Крузо.

Анна: Да.

Игорь: То есть, казалось бы, классическая приключенческая книжка про человека на необитаемом острове. И вот он именно с ним себя ассоциирует. Потому что он ощущает себя Робинзоном Крузо на этом необитаемом острове. И вот он наконец-то вернулся в эту жизнь. И он пытается…

Анна: Ну каким-то образом адаптироваться, да.

Игорь: Даже не то, что адаптироваться. Мне кажется, он пытается заново научиться чувствовать, понимать, дышать, любить. Вот просто какие-то такие вещи делать, да? Вам не показалось, что, например, Водолазкину больше удаётся описание прошлого, нежели вот описание настоящего? То есть, какие, чему Вы верите больше? Тому, что говорит герой о своём прошлом, пытаясь, знаете, сквозь мутную пелену нащупать вот эти состояния, чувства, которые он переживал? Или же то, что он ощущает сейчас? И то, как он воспринимает эту жизнь. Каким герой… Герой вообще в настоящем сможет адаптироваться хоть когда-нибудь?

Анна: Мне кажется, что, на самом деле, у Платонова некая эквифинальность в широком смысле присутствует во всех его монологах и диалогах. И вот именно она не даёт… То есть, настоящее воспринимается не как точка отсчёта для новой жизни, а как некая последняя дверь, которую Платон… Потому что, на самом деле, вот этот Дамоклов клинок, смертельный клинок, который, в общем-то, в итоге… В общем, не буду сейчас говорить, потому что получается откровенный такой уже спойлер. Как раз он, мне кажется, ощущается уже с первых страниц книги. И действительно, вот прошлое, оно — не зыбкие призраки. Хотя оно описано очень зыбко, как будто идёшь по тонкому льду, как будто пробираешься через густой туман, сквозь эти клочья тумана, эти Соловки и прочее. Но, тем не менее, мне кажется, вот как часовые встают эти призраки в памяти. И они, в общем-то, очень и очень из плоти и крови. А те люди, которые находятся в настоящем, они даже в какой-то степени смешны. И даже та реальность, которую описывает Водолазкин, она тоже в какой-то степени забавна. Например, эта история с замороженными продуктами, да?

Игорь: Да, я тоже вспомнил главного героя. Представьте, человека вынутого из криогена, то есть, он был заморожен, ему предлагают сняться в рекламе замороженных овощей.

Анна: Это рыночная экономика, ему надо кормить семью.

Игорь: Не, вообще у Водолазкина очень много такого юмора. Я объявляю, что у нас есть победитель — Артём из Эстонии. Сказал, что герой «Авиатора» ассоциирует себя с Раскольниковым и Робинзоном Крузо. Вы выиграли, Артём! Пожалуйста, напишите нам свой адрес почтовый, чтобы мы выслали Вам книгу. Пожалуйста, не исчезайте. Пишите. Свяжитесь с нами. Большое спасибо, что Вы внимательно слушаете. Действительно, дали этот ответ в прямом эфире. Да, действительно, я согласен с этим, меня, знаете, что поразило? Конечно же, он пишет дневник. Вам ничего этот дневник не напоминал, когда Вы читали? Вы читали «Цветы для Элджернона» Дэниела Киза?

Анна: Да, читала. Но…

Игорь: Там тоже главный герой пишет этот дневник. Конечно, это не прямая… Они совершенно иные.

Анна: Да. Но я не увидела. Нет. Для меня это неочевидно.

Игорь: А там, смотрите. Там главный герой у Дэниела Киза, он описывает как герой, постепенно он говорит: «Что же такое личность?» Да? Размышляет Киз — что такое личность? Это вот чувство? Или же это интеллект? И вот там эта линия есть. А у Водолазкина другое. У него другая задача. Он пытается, как раз спрашивает: а что же всё-таки человек? Это человек, который чувствует? Или человек, у которого есть память? То есть, делает ли нас память людьми? Да?

Анна: А я думаю, что у Водолазкина, что он выбрал такую… Опять-таки, выбор формы. Мы по-разному можем писать свои романы. Кто-то пишет в виде хроники, кто-то пишет в виде писем, кто-то пишет в виде дневника. Мне кажется, Водолазкин сделал совершенно гениальный… Совершенно гениально — делать такой роман в виде дневника. Потому что дневник — это то единственное, где человек будет до конца откровенен. И автор, вернее, читатель, заранее будет ему верить. Потому что мы верим, как правило, только дневникам.

Игорь: Но здесь очень интересно. Здесь ведь дневник не очень обычный. Дневник его… Значит, его друг, то есть, врач, который его вывел из криогена, из этого сна, и, собственно, Гейгер, у него такая фамилия.

Анна: Да.

Игорь: Я почему-то сразу вспомнил фрица Гейгера из «Град обреченный» Стругацких. Совершенно другие, конечно.

Анна: Ну да.

Игорь: Но он такой антипод. Если главный герой — это образ такого действительно верующего христианина. Он всё пропускает через себя. И он размышляет, почему это Всевышний сделал в его жизни? Почему это происходит? И он как герой Достоевского, действительно, он чувствует за всё себя виноватым. Вот это абсолютно достоевское ощущение — за всё виноватым.

Анна: Это не достоевское ощущение. Мне кажется, это вообще характеристика всей русской литературы.

Игорь: Но Достоевский наиболее ярко, наверное, он просто это даже много раз… Например, в «Братьях Карамазовых» очень часто это…

Анна: Мне кажется, вот самокопание, самоедство, вот это ощущение того, что только ты виноват. Хотя, с другой стороны, вот в русских реалиях можно сказать, что русский человек, наоборот, склонен не искать в себе виноватого, а кого-то сделать виноватым. Да? Вот так там. Особенно это видно в детском саду, в школе. Как дети вот это ловко проворачивают. Да, я согласна, тут есть такой момент, конечно. Но, в общем-то, я хочу сказать, что Водолазкин просто сделал роман… Нельзя так сказать — «сделал». Потому что это плохое слово — сделал. Потому что оно…

Игорь: Не, в некотором смысле он его и «сделал». ТО есть, сотворил.

Анна: Ну да. Как писатель, как творец — да.

Игорь: Знаете, мне кажется, писатель — это, в том числе, и скульптор. Скульптор, который отсекает ненужное. Он сначала создаёт скульптуру внутри себя, а потом вот отсекать не нужно. И, в том числе, как Ломоносов делал знаменитые свои витражи, панно, да? Он составлял. И, кстати, составление — это очень интересно. Так как Евгений Германович всё-таки специалист по древнерусской литературе, он знает, что такое сочинитель. Сочинитель — это тот, кто составляет текст.

Анна: Я хотела как раз сейчас сказать по поводу Набокова.
Мы все знаем, что один из самых главных исследователей Набокова — Барабтарло. И как раз вот там поднимается вопрос именно о сочинителе. И вот как раз таки Набоков, у него тоже был… То есть, его опыт написания романов, он тоже составлял роман из пластов. То, что сейчас мы видим с «Лаурой». Вот эти карточки, которые были опубликованы уже, наверное, 10-15 лет назад.

Игорь: Ну да.

Анна: Да. Это же просто были карточки, из которых части романа. Да, я понимаю, о чём Вы говорите. И, знаете, вот что ещё. Мне кажется, всякого писателя необходимо рассматривать с какой-то небольшой горки, так сказать. Нельзя его рассматривать с равнины. Вот точно также как мы Набокова рассматриваем, например, взобравшись на какую-то высокую гору, и поглядывая. Осмысливая все его произведения. И видя, как герои трансформируются от одного к другому. Потому что трансформируется сам Набоков. Он проходит свой собственный жизненный путь. И, соответственно, его герои проходят, ну другой путь. И они всё равно похожи. Потому что всякий лирический герои — это отчасти, конечно же, безусловно, авторы. Вот точно также и у Водолазкина. Два таких вот романа, безусловно, они между собой и похожи, и, конечно, отличаются. И «Лавр», и «Авиатор», они, конечно, имеют и определённые моменты, в которых они сходятся. То есть, какие-то точки соприкосновения. И, конечно, некие два разных вектора. Потому что один нацелен на прошлое, а другой — на будущее.

Игорь: Да, в этом смысле, вообще, это действительно роман, который мне доказал, что вот я всё время ворчал на то, что появление абсолютного шедевра — возможно ли сейчас? Да? И в западной литературе мне доказали западно, скажем, американские авторы доказали, что есть, возможен. Появление такого шедевра вот для меня. Вот чтобы я откликался на 100% и уходил в книгу как в книги Достоевского. Евгений Германович чем интересен? Тем, что мне показалось, с точки зрения языка «Авиатор» даже сильнее, чем «Лавр». По языку.

Анна: По языку — да, я согласна.

Игорь: По тому, как он играет разными… По сути, мы знаем, он пытается, Водолазкин пытается воссоздать петербургскую речь начала XX века. И потом мы видим язык современный. Он пытается вот все эти переливы и сплавы показать. И при этом делает это настолько увлекательно, и в этом смысле он играет жанрами. Мне кажется, это в лучшем смысле этого слова — это жанровая книга. Он играет этими жанрами. Поэтому, действительно, очень интересно. И уже, скажем, под занавес передачи. Вы уже сказали — читать или не читать. Но всё-таки, обоснуйте, почему читать? Почему стоит читать роман «Авиатор» Евгения Водолазкина?

Анна: Я думаю, что вообще стоит читать. Не только роман «Авиатор». Это, на самом деле, большая проблема, потому что даже метро моего детства, Москва моего детства, 90-е годы, когда мы приезжали с папой, и это были такие радостные, безусловно, поездки. И мы жили достаточно далеко тогда от центра. И я очень хорошо помню вагоны, в которых люди — действительно, не было практически никого без книжки. А сейчас, к сожалению, вот то, что я сейчас вижу на протяжении нескольких лет, есть, конечно, ещё «староверы», так сказать, которые едут действительно с книгой в руках. Но в основном все, уткнувшись в смартфоны, которые заменили им… Ну некий суррогат общения, да? И прочее. Так вот, более того, даже в смартфонах это не закаченные книжки, а это лента Инстаграм, прости, Господи. Ну так и есть. Это правда. Или там Фейсбук или ещё что-то. То есть, конечно, я понимаю, что век быстрый, новости необходимо узнавать быстро. Но, тем не менее, для меня это трагедия. Потому что всё-таки читающий человек, он всегда будет на шаг впереди того человека, который смотрит телевизор, например. Поэтому, что касается…

Игорь: Ну вот давайте точку всё-таки поставим.

Анна: Да. Что касается романа «Авиатор», я хочу сказать, что… Я не буду распыляться, на мой взгляд, дилетантский, просто читательский, это нужно прочесть, просто потому, что этот роман, Вы говорили — шедевр, а я по-другому скажу. Он абсолютен.

Игорь: Ну что ж, читайте абсолютную литературу. Читайте современную поэзию. У меня была в гостях поэт Анна Ревякина. Спасибо большое, Анна, за замечательный разговор. Спасибо, что пришли ко мне в гости. И до встречи в эфире на Радио Теос. До свидания.

Анна: До свидания.