Радиогостиная. Текст беседы с Евгением Водолазкиным

Смотреть все записи блога

Радиогостиная. Текст беседы с Евгением Водолазкиным

19 мая 2017, 17:22

«У меня нет дара исцеления. Но у меня есть дар говорить людям о том, что действительно важно услышать. И этот дар я развиваю и благодарю за него Бога». Писатель Евгений Водолазкин (аудиозапись эфира)

Олег: Добрый день, дорогие друзья! 16 часов в Москве, 10 мая. Среда сегодня, «Радиогостиная» в эфире. У микрофона Олег Шевкун. За режиссёрским пультом Ян Лотошинский. Сегодня мы слушаем предзаписанное интервью. Запись довольно большая, поэтому обычных перебивок у нас сегодня не будет. Скажу лишь о том, что мы беседовали с писателем Евгением Водолазкиным. Беседовали мы по телефону. Мы задали многие из вопросов, которые вы задавали Евгению Германовичу в письмах, сообщениях. И вот что у нас получилось.

Евгений Германович, пару лет назад Вы стали автором текста для тотального диктанта. Как это получилось? И зачем Вам это было нужно?

Евгений: Вы знаете, ко мне обратились люди из Новосибирска. Очень милые ребята. Это вчерашние студенты. Они придумали это 12, а, может быть, уже 13 лет назад. Вещь была совершенно невообразимая. Я думаю, что нет живых людей, любивших писать диктанты в школе. Притом, что я очень любил язык и литературу, я не любил писать диктанты. Я их писал неплохо, но любви к ним не испытывал. Я любил сочинения. Диктант — там ни влево, ни вправо не повернёшь. Это как трамвай, он идёт по своей колее. А я такого не любил. И мне кажется, что большинство людей этого не любит. Так вот, меня потрясло то, что они заставили любить диктант 200000 человек по всему миру. Тогда их было немножко меньше — тысяч сто или сто двадцать. Я не очень был вообще знаком с этим проектом. Но когда они мне рассказали, я подумал, подумал и согласился. Потому что уж больно невероятным мне казалось это событие. А, кроме того, всякий интерес к русскому языку, который, как мне казалось, стал угасать последнее десятилетие. Всякий интерес мною приветствуется. И обычно я поддерживаю такие начинания. Тем более, что это мне казалось слегка безумным, что добавляло к нему интерес.

Олег: А Вам случается ворчать по поводу современного молодого поколения? Ничего не читают, говорят плохо, пишут ещё хуже. Если случается, то что с этим делаете? Как справляетесь с таким желанием поворчать?

Евгений: Вы знаете, я ворчу редко, потому что я стараюсь себя во всех ситуациях держать в руках. Когда-то я наткнулся в дневнике Дмитрия Сергеевича Лихачёва на запись: «В старости надо быть особенно внимательным к себе. Хочется ворчать — улыбайся. Хочется ругать молодёжь — хвали. Хочется спать — бодрствуй». И так далее. Мне кажется, это очень мудрый совет, потому что, безусловно, есть поводы ворчать, но, в конце концов, эти поводы имеют какие-то свои причины. Мы же не ворчим на погоду, на землетрясение? Люди действительно стали меньше читать. Всё чаще видишь людей, у которых в глазах ни одной прочитанной книги. Но это ведь имеет свои объяснения. Жизнь стала иной. Нам, простите, деваться было некуда, только читать. Это был единственный выход из советской реальности. А теперь существует возможность поехать на Канары, в Рим…

Олег: Так ведь человек, который не любит, не умеет, не стремится читать, приехав в Рим, половины там не заметит, не увидит, не поймёт, не выстроит ассоциаций! Не заметит самого главного! Не жалко?

Евгений: Да. Но он, к тому же, ещё и не поймёт того, что он не понял. Так что в этом смысле у него существует прекрасная амнезия. И в этом смысле его страдания, мне кажется, преувеличены. Хотя, может быть, смутно заподозрит, что какие-то есть вещи, о которых он не знает. К сожалению, это понижение было ощутимо. Но, к счастью, по-моему, это проходит. Вот это обстоятельство не даёт мне превратиться в старого ворчуна, потому что, мне кажется, пик пройден. Вот мы коснулись дна и отталкиваемся, стремимся наверх.

Олег: Обычно мы говорим с писателями, они говорят о писателях, они рассказывают о своих произведениях. Но я благодарен Вам за то, что сегодня Вы согласились поговорить о читателях.

Евгений: Читатель — это просто соавтор. Причём, я говорю это без всякой попытки сделать комплимент. Дело в том, что как учит нас такой раздел науки как рецептивная эстетика, эстетика восприятия, текст существует только как часть произведения. Полностью произведение создаётся в голове читателя, в его восприятии. Поэтому, скажем, Шекспир в XIX веке — это одно, а в XXI — это другое. Также Пушкин, Толстой, «Илиада» и прочие вещи. И в этом отношении напрасно вот иногда писатели недооценивают свою зависимость от читателей. Читатель — это соавтор. Поэтому с ним надо поосторожнее.

Олег: Когда Вы, Евгений Водолазкин, стали читателем?

Евгений: Читателем я стал лет в шесть, когда бабушка меня выучила читать. Моя бабушка была учительницей биологии. И естественным образом мы читали книгу об огородных растениях. Причём, это было захватывающее чтение, должен сказать, не по теме, а по самому процессу. Помните вот, Селифана и Петрушку гоголевских? Вот сюжет о том, как процесс чтения, когда из слогов складываются слова.

Олег: Разумеется.

Евгений: Он меня увлекал. Вот второе подобное ощущение я испытал только, наверное, один раз в жизни, когда научился ездить на двухколёсном велосипеде. И вот чтение меня потрясло. Меня потрясло, что вдруг я сам, не то, чтобы мне читали, бабушка мне много читала. Но я сам вот как Моисей воду из камня, извлекаю из бумаги знания. Это было удивительное ощущение. Лет в семь я прочитал «Слово о полку Игореве». И тоже был потрясён. Естественно, что я ничего не понял. Потому что я читал его в оригинале. Но идея того, что есть нечто, отличающееся от твоего обычного языка, вот вошла в меня через «Слово о полку».

Олег: Эту идею о том, что есть нечто, отличающееся от твоего обычного языка, отличающееся от твоего обычного ожидания, от твоих обычных представлений о сюжете, от того, чего ожидаешь ты. От обычного конца книги, например. Эта идея ведь в Ваших произведениях?

Евгений: Да.

Олег: Вот это приём, которым Вы пользуетесь, Вы разбиваете это ожидание или расширяете границы — это осознанно? Вы нас хотите научить чему-то?

Евгений: Вы знаете, я исхожу из того, что жизнь имеет ценность не только в последней своей точке. Хотя эта точка обычно важна очень. Жизнь должна приниматься во всей своей совокупности. Так, мне кажется, воспринимать должен человеческую жизнь Бог. Если бы я делал вот такие жёсткие рамки, делал жёсткий финал, наверное, я бы в чём-то отошёл от такого понимания. То есть, нет, я могу не исключать для себя и такого финала, но мне кажется, что если хочешь подчеркнуть, что жизнь надо брать в целом, то лучше не делать такую жирную точку в конце. Потому что она поглощает всё внимание.

Олег: Тут интересно, что ведь и Бог не делает жирную точку в конце. Если мы говорим о вечности, то перед нами, скорее, прямая без начала и без конца. Если мы говорим о сотворении мира, то перед нами нечто, имеющее начало, но не имеющее конца.

Евгений: Да.

Олег: Получается, что наше желание увидеть эту точку — это просто некое наше желание, которое совершенно необязательно должно исполниться в том виде, как мы себе его представляем.

Евгений: Да. Дело в том, что точка существует только в нашем воображении. Просто мы переходим из одного состояния в другое. И в этом смысле точка имеет смысл. Но для Бога-то, видимо, нет этой точки. Для него действительно существует прямая. Недаром вот знаменитое высказывание о том, что для Бога все живы, которое я неоднократно вкладывал в уста моих героев, когда ситуация непонятна — жив человек или мёртв. Для Бога все живы.

Олег: Вы ведь родились в 64-м году. Ваша юность прошла во времена советские, во времена, совершенно определённой, совершенно конкретной идеологии. О Боге, о духовном, когда впервые услышали? И когда впервые задумались?

Евгений: О Боге я слышал, потому что бытовые упоминания Бога всё-таки были часты и в советское время. Даже в негативном смысле, но они существовали. Кроме того, были соборы, были сказочной красоты церкви, были молящиеся люди. И всё это наводило на мысль, что что-то за этим стоит, по меньшей мере.

Олег: Евгений Германович, но ведь эту мысль зачастую подавляли. Нас настраивали, что всё это воспринимается как произведение искусства. Красивого, но отдалённого, непонятного. А Вы-то говорите о том, чтобы проникнуть в это искусство, как-то ощутить его и понять, почему оно, от чего, от кого оно такое? Как вот это-то получилось?

Евгений: Я был религиозен изначально. Другое дело, что моя религиозность была такой специфической. Я бы сказал, что она повторяла историю человечества. Хотя у меня в семье были и священники, и даже люди, пострадавшие в советское время за веру. Как-то вот на этапе моих родителей эта вера уже не то, чтобы иссякла, но это не было предметом размышлений. А я ещё по-детски, я помню себя очень хорошо лет с четырёх-пяти. И когда мне чего-то хотелось, я просто просил шёпотом: «Ну, пожалуйста, вот сделайте это». Почему-то во множественном числе. И я верил, что кто-то отзовётся. Это было своего рода язычеством. Вот я проходил ту же стадию младенчества человечества. И потом, лет в 14-15, я задумался всерьёз об этих проблемах. Но задумался тогда, когда по-настоящему открыл для себя смерть. Я знал о существовании смерти, безусловно. Я видел, как хоронят. У меня умерла прабабушка, когда мне было 7 лет. Но мне казалось, что смерть, она не то, чтобы не существует, а она существует для каких-то людей. А для каких-то, может быть, и нет. К таковым я относил и себя. Смерть я открыл лет в 15, это совпадает с взрослением телесным, духовным. И вот тогда я пришёл к вопросам веры. Мне в этом помог мой кузен, который ходил в церковь. И в итоге в 16 лет я крестился.

Олег: Не боялись, но просто на обычном человеческом уровне?

Евгений: Боялся. Боялся. Поэтому я крестился тайно, священник не записал меня никуда. Потому что мне надо было поступать в университет. И в церковь я ходил тайно. Ну что значит — тайно? Я просто никому об этом не говорил. Допустим, меня задерживали на Пасху. То есть, не задерживали, а не пускали в храм. Ещё какие-то вещи делали. Знаете, я даже рассказывал в одном интервью о том, как я учился в университете, и вдруг преподаватель научного коммунизма, я не знаю, может ли коммунизм быть научным, он вдруг стал поднимать одного за другим студентов и спрашивать: верят ли они в Бога? И я покрылся холодным потом. Потому что я понимал, что ответить «нет» обернётся очень большой потерей внутренней. А сказать «да» — это, возможно, вылететь из университета. И я не знал, что я скажу. Вот честно, не знал. Передо мной подняли девочку деревенскую. И она сказала, что верит. И дальше должны были поднять меня, и тут открылась дверь, и преподавателя антинаучного коммунизма позвали в деканат. И всё. И он не вернулся. Страх сидел, но, Вы знаете, может быть, вот этот страх, который я испытывал, он не был паническим. Это была, скорее, осторожность. Но я заметил, что люди, которые не афишировали свою веру тогда, они и сейчас ведут себя умеренно. Люди — вчерашние коммунисты там, преподаватели особенно истории КПСС и научного коммунизма, сейчас они очень истово молятся. Такая амплитуда. Но вот я и сейчас говорю о Боге только тогда, когда меня спрашивают. Стараюсь не делать это повседневной темой.

Олег: Можно ли помочь людям, религиозные чувства которых столь тонки, что любой может их оскорбить?

Евгений: Достаточно вспомнить, как оскорблялись чувства религиозные в советское время. И никто как-то так особенно не возмущался. А сейчас пытаются как-то воздействовать, даже силой иногда. Мне это непонятно, потому что я вообще не сторонник решения каких бы то ни было вопросов силой. Кроме того, когда, допустим, если силу применяет государство, то оно очень легко может превратить человека, который действительно неблаговидные поступки совершает, оно может легко превратить в мученика. И это привлечёт внимание к нему, к его взглядам. Но, Вы знаете, здесь не может быть беспредельного какого-то отступления. Потому что вот людей, негативно настроенных, это заводит иногда. Здесь нужно спокойно договориться о разделении территории. Вот, смотрите, когда человек начинает ставить пьесу или не пьесу, допустим, ставить Вагнера. Вот эта знаменитая история в Новосибирске. Он ведь прекрасно понимает, что он залез-то на чужую территорию. Он может пойти, так сказать, десять метров налево или направо. И тут он будет в своём пространстве. И будет чувствовать себя спокойно. Он же делает это, чтобы завести кого-то. Он делает это для скандала. Вообще, скандал как стратегия успеха — это такое для нашего времени обычное явление. Надо понимать, что у каждого есть своё пространство, в том числе, пространство сакральное. У каждого это пространство разное. У одних это родители. У других — Бог, у третьих — Родина. И надо быть очень осторожным, когда ты идёшь по чьему-то сакральному пространству. Лучше там вообще не ходить, на мой взгляд. Но, поверьте, что всякий раз, когда идут столкновения на почве оскорбления чьих-то чувств, оскорбляющая сторона, она прекрасно знает, что делает. Нужен какой-то консенсус, который… Вот хорошо очень выразил в конце XIX века американский писатель Холмс. Он сказал, что «ваше право махать руками ограничено кончиком моего носа». И если мы будем соблюдать дистанцию, в хорошем смысле дистанцию, то недоразумений не будет. А я думаю, что мы научимся. Потому что общество только влезает в новый костюм. Как можно ожидать от людей после 70 лет такого даже не блуждания в пустыне, а непонятно — чего. И превратно понятая свобода. Видите, у нас ведь деструктивная свобода, а не конструктивная. Свобода не «для», а свобода «от». Это такой плохой вид свободы. Другое дело, что, мне кажется, что люди верующие, если говорить о конкретном оскорблении в области веры, они должны быть терпимее только не к греху, а к своим собратьям, которые иногда грешат. Вот надо подумать, что тяжёлая история. Вообще, время непростое. Простить надо. Поговорить по-человечески. Знаете, у меня бывало такое в жизни. Я не могу сказать, что я очень терпимый, или какой-то у меня ангельский характер. Но иногда бывали ситуации, когда я сам вдруг находил в себе какой-то неожиданный резерв кротости. Допустим, в Интернете есть люди, которые всех ругают. И часто ругают конкретных людей. Вот кто-то, так сказать, если есть там распределение ругани, допустим, вот кто-то говорит: «Вот я отвечаю за Водолазкина». И с утра до вечера я читал какие-то невообразимые рассказы о том, что я получаю премии за то, что выполняю какие-то задания, значит каких-то непонятных сил. Что я недостаточно люблю Родину, что я там… Ну, то есть, какие-то… Или, наоборот, проявлялось там как-то всё, варьировалось. Или что я кого-то топчу. В общем, что-то совершенно… Да, и рассматривались мои тексты о том, как я плохо пишу. Приводились какие-то примеры, где просто был не понят стиль. В том числе, там, например, приводилась, смаковалась пластиковая бутылка в «Лавре», что вот я вообще, что у меня «крыша съехала». Не только у меня, а у ребят, у корректора. Но стоило этому человеку написать и сказать: «Давайте встретимся, и я готов ответить на все Ваши недоумения», он вдруг растаял и оказался совершенно неплохим парнем. Я его так и не видел, он не пришёл. Но по переписке я понял, что он, в общем, совсем неплохой человек. Действительно, неплохой.

Олег: Я представляю себе другой вариант, который, я думаю, мог бы иметь место, если бы Вы написали ему в ответ злое, обиженное, гневное письмо. Мы бы получили возрастание этой агрессии. А Вы в данном случае эту агрессию просто сбили.

Евгений: Конечно. Более того, мне кажется, что у него было какое-то чувство, что к нему недостаточно внимания. Меня в каком-то очередном журнале модном печатают, он говорит: «Ну вот как человек может самотёком попасть в модный журнал?! Ясно, что у него какие-то могущественные покровители». И что неспроста вот в этих журналах крутых. Я ему сказал, что хорошо это или плохо, но покровителей у меня нет, но ситуация складывается таким образом, что у меня гораздо больше заказов из таких журналов, чем я могу написать.

Олег: Подождите. Вы только что меня очень и очень удивили. Это как?

Евгений: В смысле журналов?

Олег: В смысле журналов, в смысле заказов. Я-то представлял себе, что у Вас заказы из серьёзных изданий, из научных изданий, из литературоведческих изданий. Ну уж никак не из модных журналов.

Евгений: Заказы в самых разных, так сказать, областях. Вообще, в день мне приходит до пяти, иногда больше, приглашений куда-то приехать, что-то написать, на что-то отозваться. У меня нет возможности всё это делать, но я стараюсь не оставлять, по крайней мере, без ответа ни одно письмо. Хотя их приходит очень много. Но я объясняю, что мне тяжело то-то и то-то сделать. Но облегчает дело то, что для меня первостепенными являются, допустим, те обращения, которые поддерживает моё издательство. Вот они присылают и говорят: «Вот съезди, пожалуйста, туда». Или «напиши, вот это нам важно». Поскольку у меня очень тёплые отношения с издательством моим, то вот эти вещи я почти всегда выполняю. А вообще приходится отказываться от очень многого.

Олег: Вы меня удивляете ещё больше. Правильно ли я понял, что Вам может прийти предложение — а напишите-ка Вы исторический роман о XV веке. И вот рождается такой роман. Не потому, что Вам интересна тема, а потому, что Вам заказали?

Евгений: Я помню как-то интервью Петера Хандке, замечательного швейцарского писателя. Он говорит, что к нему как-то пришёл один владелец фабрики и говорит: «Вот я владелец такой-то фабрики, Вы не могли бы написать её историю? Вы же писатель?» И он говорит: «Я как-то его так послал. Сказал, что я не могу этим заниматься». А потом, говорит, я задумался. А почему бы нет? Собственно говоря, это же интересно. Кстати говоря, вот Ксения Букша бы точно написала. Очень хороший молодой автор, которая написала «Завод «Свобода»». И Хандке говорит, что нет таких тем, за которые нельзя было взяться. А директор… Не директор, владелец фабрики, он хорошо платил. Хандке говорит, что если бы это совпало с интересом, то почему бы и нет? И поэтому я не говорю, что я чего-то конкретного никогда бы не взялся делать по заказу. Другое дело, что в моей жизни складывалось так, что ни один роман по заказу я не писал. Но я пишу кучу всего по заказу для журналов. Вот, например, я участвовал в большинстве проектов журнала «Сноб». У них такие, допустим, издания как «Всё о моём доме», «Всё о моём отце», «Все в саду». И так далее. Это очень востребованные издания, когда самые разные люди пишут на одну тему. Например, рассказывают о своих отцах. Или о любви. Вот у них такая серия, такая книга была «Всё о Еве». И это интересно. Вот эти книги входят в хиты продаж. Сейчас мощнейшим хитом стала книга о Москве. Она продаётся в каких-то невероятных количествах. И вот такая же книга через пару-тройку недель выйдет о Петербурге. Она будет называться «В Питере жить». И вот это я написал на заказ. То есть, я рассказал о своей старой квартире, об одной набережной. И от того, что это делалось на заказ, ни в коем случае не уменьшало моего интереса к этому сюжету.

Олег: А есть ли темы, есть ли сюжеты, за которые Вы не будете браться? Которые Вы не будете трогать, даже если будет хороший заказ, и предложат много заплатить? Не моё это, не буду.

Евгений: Я даже боюсь что-либо отвечать на этот вопрос, потому что таким сюжетом я считал Древнюю Русь.

Олег: Как?!

Евгений: Мне казалось, что это моя работа. И было бы странно, если бы я начал писать что-то из области Древней Руси. То есть, я считал, что это то, что, условно говоря, с 10 до 18 — Древняя Русь. А о других вещах я буду писать вот художественные тексты. Но выяснилось вдруг, что мне для моих целей позарез была нужна Древняя Русь. И я написал роман «Лавр». Другое дело, что я написал это так, без злоупотребления кокошниками и прочими вещами, которых я не люблю. Я попытался её изнутри увидеть. Не сколько увидеть, сколько показать. Так вот, эта тема мне казалась табу. Тема Древней Руси. Однако же, пришло время, и она не только понадобилась мне, Древняя Русь, которую я очень любил и люблю, которая, собственно, положила начало моей популярности.

Олег: Кокошники — это, в общем, конечно, стилизация. Причём, стилизация, как мне кажется, извините, пошловатая. И я понимаю, почему Вы это не делали. Вы сделали там другое. У Вас воздух, дух, ткань произведения пронизана Древней Русью. То есть, Вы попытались ощутить, как это чувствуется. Приходилось проверять какие-то детали, быт, детали истории? Или Вы просто исходили из того, что знаете, что у Вас уже наработано?

Евгений: Вы знаете, я скажу парадоксальную вещь. Иногда для создания романа люди… То есть, не иногда, а почти всегда, люди изучают эпоху, среду, ещё что-нибудь. А я чувствовал, что мне надо, может быть, от какого-то знания просто избавиться. Потому что я слишком хорошо знал этот предмет. А слишком хорошее знание, оно иногда мешает. Оно просто притупляет фантазию. Это как удар молотом. И вот я старался взглянуть на Древнюю Русь новыми глазами. Глазами современника. Нашего. И, может быть, поэтому это удалось. Дело в том, что Древняя Русь для меня не просто работа. То есть, я так начинал. Но она стала моей жизнью в том отношении, что когда восемь часов в день читаешь древнерусские тексты или пишешь, по меньшей мере, о них, начинаешь понимать, что для тебя простыми буднями являются, скорее, Средневековье, чем современность.

Олег: То есть, ты живёшь там?

Евгений: Да. Я достаточно хорошо представляю средневековую жизнь. Ну в той мере, в какой её вообще можно представить. Потому что Средневековье часто избегало деталей. Поэтому я, может быть, не все детали знаю до конца. Но я знаю, как рассуждал средневековый читатель и писатель. И вот даже когда-то в беседе с замечательным критиком Львом Данилкиным я сказал: «Знаешь, мне кажется, я был бы неплохим древнерусским писателем. Я знаю, что требуется, я мог бы тогда писать». Так вот, я кое-что из своего знания перенёс на современную почву. И это нашло отклик.

Олег: Здесь есть ещё один аспект, который я не могу не затронуть. Когда Вы пишете, Вы думаете, как Вы это будете делать? Вот сейчас я здесь сделаю такое-то пересечение. Вот этот сюжет я не буду доводить до логического конца. Или оно просто пишется? Скажем так, это ремесло? Или вот так оно получается, потому что так ощущается?

Евгений: Есть такое хорошее немецкое слово «Jein», которое обозначает «Да, нет» одновременно. И да, и нет. Когда я пишу, я пишу, прежде всего, как человек. Потому что писатель — это не профессия, не ремесло. Хотя есть составляющая ремесленная. Надо просто уметь хотя бы минимально. Но это не главное. Главное — это какое-то чувство, поток энергии, как это не назови. Знаете, вот есть некрасивые люди, но которые фантастически привлекательны. Есть категория женщин, которых не назовёшь красавицами, но они дадут 100 очков вперёд любой красавице. Потому что у них есть какое-то свечение. В то время как вот холодная красота, она бездушна и не цепляет. Вот так и с литературой. Есть вещи, очень здорово сделанные. Но их прочёл и всё. И забыл. Ну осталась пара-тройка фраз и больше ничего. Я говорю, когда мне случается выступать перед студентами филологических факультетов, я говорю, что, на мой взгляд, филфак не приближает к писательству. Может быть, даже удаляет. Потому что человек на втором курсе учится, допустим, писать гладко. И он это принимает за литературу. Это не литература. Это такая гладкопись. Знаете, сейчас популярны школы, особенно в Америке, литературные школы. Я даже интересовался этим явлением. Прочитал одну книгу о литературной школе. То есть, программу литературной школы. Автор — профессор в этой школе. И сейчас у нас, меня даже просили в паре из них выступить. В одной — в Москве, в одной — в Питере. Я выступал. И вот я вспоминаю фразу из американской книги: «Довести до среднего уровня я могу любого. Но это не значит, что я его сделаю большим писателем». Можно любого выдрессировать до уровня того, кто пишет какие-то… То, что называют литературой трэша. Но научить быть Львом Толстым нельзя. Я помню ещё когда-то в юности у меня была встреча с Николаем Борисовичем Томашевским, сыном великого филолога. Он преподавал в литинституте. И я его спросил: «А можно научить стать писателем?» Он сказал: «Нет. На лекции я говорю своим студентам: «Я не могу вас научить, как писать. Но я могу не меньшее, я могу научить, как не надо писать»». И вот учёба кончается примерно в этих пределах. Как не надо писать, можно научить. Остальное — это то, что человек делает сам. Безусловно, нужно иметь какой-то уровень умения работать с языком. Но, понимаете, это такое непростое понятие, что вот гладко научился писать и может писать. Например, у Достоевского черновики порой гораздо более литературны, чем чистовики. Потому что когда ему нужно создать впечатление спонтанности, он взъерошивает стиль. То, что написано гладко, у него в чистовике появляются какие-то дурацкие словечки. Допустим, в романе «Подросток» вместо «движения» в толпе он в чистовике ставит «шевеление». Это слово на грани. Но оно создаёт впечатление человека, который вот-вот успевает как горячий пирожок схватить событие и о нём сказать. Он хроникёр. То есть, я хочу сказать, что соотношение ремесла и чего-то другого, оно очень такое какое-то непонятное в писательском труде. И когда я пишу, я в первую очередь опираюсь на свой не филологический опыт, а на свой человеческий опыт. И пишу как человек, как тот, кто пережил то и это. И только потом, когда текст закончен, я позволяю себе взглянуть на него глазами филолога. Не раньше. И тогда правлю что-то. А иногда не правлю. Иногда, знаете, мне как-то Битов сказал недавно: «Я всегда мечтал создать»… Как-то он выразился… Какой-то шершавый текст или… Как-то он так сказал, такой неровный текст. И я очень хорошо понимаю, о чём речь идёт.

Олег: У нас осталось, к сожалению, очень мало времени. Но есть несколько вопросов, которые прислали слушатели. Виктория пишет, вот Вы тут заговорили о студентах, передо мной этот вопрос: «В прошлом году окончила филфак. Ловлю себя на том, что ничего не могу читать. Тошнит. Что делать?»

Евгений: Это нормальное явление. Бывали в моей жизни времена, когда и меня тошнило. Это связано с какой-то внутренней логикой развития человека. Иногда в юности люди бросают читать. У меня был такой период, когда жизнь была интереснее книги. У меня была настоятельная потребность, получить живой непосредственно опыт. На улице, во дворе, на стадионе, ещё где-то. И я болтался как сумасшедший по улицам. А потом это прошло. И когда этот опыт ко мне пришёл, тогда мне стало интересно его осмысление. Ну не последние люди ведь книги пишут. И тогда я стал запоем снова читать. Так что, мне кажется, Вы не расстраивайтесь, если сейчас Вам неинтересно. Я думаю, что через год, другой, когда пройдёт определённый период Вашей жизни, Вам опять захочется читать.

Олег: Олег Николаевич пишет из Санкт-Петербурга, между прочим: «Мой любимый роман Водолазкина «Похищение Европы». Выходил ещё до «Лавра». Почему-то очень маленьким тиражом. И так и не стал известным. Я считаю это произведение лучшим». Я хочу дополнить к этому вопросу, почему роман не становится известным? Это объективные какие-то причины? Это субъективные? Это Вам не нравится, это издателю не нравится? Одни действительно «выстреливают», другие — нет. А кто-то из читателей пишет: «Вот это мой любимый роман».

Евгений: Да, это действительно, это такой публицистический роман. Я не могу сказать, чтоб я его очень высоко ценил. В нём то, от чего я потом совершенно ушёл — от публицистики. А что касается того, какой «выстреливает» роман, это огромная загадка. И я знаю, что её не всегда способны разгадать даже самые прорицательные редакторы. Вот от чего одна вещь «выстреливает», а другая, которая, казалось бы, всё содержит для того, чтобы стать бестселлером, как-то не воспринимается. Вот когда я написал роман «Лавр», я был убеждён, я не кокетничаю, просто убеждён, что он не будет интересен никому, кроме тех, кто ко мне хорошо относится. И я даже сказал моей издательнице, замечательной Елене Даниловне Шубиной, которая один из лучших знатоков современной русской литературы, и она потом признавалась мне, спустя время… Она меня тогда как-то поддерживала, говорит: «Да нет, это интересно». Ей роман очень понравился. Но она призналась мне потом, что она сомневалась, что это будет иметь широкую популярность. Но популярность «Лавра» меня потрясла. И не только меня. Например, меня поразило, когда в Лондоне, где иностранные книги вообще плохо идут, и переводят их с большим трудом. В частности, русские. Такая проблема — там что-то издать. Когда к моим агентам обратилось 11 издательств лондонских, чтобы перевести «Лавра». Меня это совершенно изумило. Знаете, сказал Валерий Георгиевич Попов как-то, замечательный писатель петербургский, как-то сказал относительно «Лавра»: «Вы стреляли по невидимой цели, а по видимой стрелять поздно». Очевидно, я какой-то общественный интерес увидел то ли в этой теме, то ли в отношении к жизни, который начал пробуждаться вообще в обществе. Но я ведь часть общества, я почувствовал это в себе. Ведь о чём «Лавр»? «Лавр» — это не о Древней Руси, это о нас. Это о том, что нам не хватает любви к ближнему, вечной любви, если угодно. Нам не хватает вечности в нашем бытии. Вот всё то, что стало в 90-е годы, вот эти слова даже девальвировались. А мне показалось, что все устали уже от того, что печаталось, шло по телевизору. И оказалось, что, в общем, я был прав.

Олег: Тут удивительная даже не связь времён, даже не перекличка времён. А какое-то такое пересечение. То, что можно назвать «над временем».

Евгений: Ну да. А Вы знаете, ведь, собственно говоря, это древнерусская книга — «Лавр». А древнерусские или вообще, скажем так, средневековые книги… Всякая средневековая книга — это маленькая Библия. Об этом есть очень интересная работа. Вот взять летопись, например. Летопись — это история народа. А что такое Библия как не история народа? И это не просто сопоставление современных учёных — Библии и летописи, это мнение самого древнерусского книжника, который библейской меркой меряет историю. И рассуждает с библейских категорий о собственной истории. Также жития, они повторяют особенности повествования о праведниках. Так что, поскольку «Лавр» — древнерусский текст одной ногой, одной ногой — современный, то в древнерусской своей части он, конечно же, ориентируется на Священное Писание.

Олег: Каролина пишет: «Ждать ли книгу, главным героем которой будет женщина?» Ну это всё про мужчин, про мужчин.

Евгений: Нет, это вопрос разумный. Но вопрос, мне кажется, к женщинам. Потому что должно быть, убедительные женские образы, мне кажется, женщинами созданы. Вот мужчина, мне кажется, женщину понимает с трудом, потому что мужчина, это, кажется, существо более примитивное. Но женские образы есть хорошие. Например, роман Майи Кучерской «Тётя Мотя». Например, роман Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза» Там очень интересные образы.

Олег: Ещё один вопрос, который нам часто задают. Спросите у него, что он сам читает? Вот и спрашиваем.

Евгений: Я обычно читаю по несколько книг сразу. По разным причинам это получается. Есть то, что мне нравится, есть то, что мне как члену жюри премии «Ясная поляна» надо прочитать. Вот я сейчас подхожу к полке того, что читаю. Значит, я читаю Льосу. Марио Варгас Льоса «Скромный герой». Я закончил только что читать очень хорошие несколько книг, изданные лекции Владыки Антония Сурожского. О «Красоте и уродстве», «Жизнь и вечность». Только что я кончил читать «Этой ночью я её видел» Драго Янчара. Вполне, так сказать, хорошая книга. Вот я читал относительно недавно Михаила Гиголашвили «Тайный год». Это об Иване Грозном. Я его даже выдвигал на премию «Нацбест», но, к сожалению, он не вошёл в финал. Ещё читаю пару-тройку книг. Знаете, я перечитываю кое-что. Мы с женой перечитываем иногда вслух. Вот Сашу Соколова «Палисандрию». Я очень люблю его романы. И с большим удовольствием читал «Палисандрию», это то, что надо читать непременно вслух.

Олег: Артём спрашивает: «Авиатор» — это, скорее, оптимизм или пессимизм?

Евгений: «Авиатор» — это книга о покаянии, если говорить одной фразой. И вот тут надо задуматься, чего в покаянии больше? Оптимизма или пессимизма? Наверное, и то, и другое существует. Потому что покаяние — это ведь довольно грустная история. Ведь каются-то в плохих поступках. А, с другой стороны, это оптимизм, потому что человек всё-таки отказывается от плохого в своей жизни.

Олег: В начале нашего разговора Вы рассказывали о том, как года в четыре Вы говорили Богу, обращаясь к нему на «Вы», «дайте» или «сделайте». Сегодня стали бы Вы о чём-то просить Бога? Если да, то о чём? Или, это, скорее, благодарность? Или, может быть, ни то, ни другое?

Евгений: Вы знаете, я бы стал просить о здоровье моих близких. Когда-то заболела моя дочь, когда была маленькая. И я просил Господа о чуде. Ведь чудо — это не что-то такое, призванное удивлять. Чудо — оно восполняет какое-то отсутствующее звено. И я исходил из… То есть, тогда, может быть, я ещё не знал этой фразы, но сейчас вот я могу это сформулировать из «Покаянного канона» Андрея Критского: «Идеже Господь восхощет, побеждается естества чин». Я бы, может быть, просил о том, чтобы Господь дал сил нам, вот близким мне людям, мне. То есть, какие-то вещи, которые я делаю сам, я за них сам и отвечаю. Допустим, Господь дал мне какие-то данные для того, чтобы писать. Вот это дар. И я чувствую ответственность и пытаюсь этот дар отрабатывать. Поэтому здесь я просить не буду. Но буду, может быть, просить, но не так, чтобы это был хороший текст или что. А просить, чтобы он получился и кому-то помог. Ко мне иногда подходят люди, путая меня с Лавром. И я ведь не способен исцелять и лечить. Я так стеснялся, когда ко мне вот так подходили: «Скажите что-то там больному, передайте». Но я подумал, что я могу транслировать какие-то вещи, которые, может быть, не на слуху. Ту же фразу из «Покаянного канона». И это мне дано, и, значит, это нужно делать. Поэтому я довольно серьёзно отношусь к тому, что делаю. Вот именно с этой точки зрения.

Олег: Евгений Водолазкин был сегодня с нами в нашей «Радиогостиной». Евгений Германович, спасибо Вам большое. И да благословит Господь и Вас, и Ваших родных, и близких. И даст Вам возможности развивать тот дар, который Вы от него получили и возгреваете.

Евгений: Спаси Господи!

Олег: А эту программу подготовили звукорежиссёр Ирина Лотошинская и ведущий Олег Шевкун. До новых встреч в «Радиогостиной».